-

Прием у Микадо начальника отряда судов Тихого Океана.

(Статья офицера с корвета «Витязь»).

9 июня 1872 года мы получили известие, что японский император Микадо назначил 11 июня аудиенцию адмиралу. С нашего корвета назначено было 10 человек офицеров для составления свиты адмирала. К нам присоединились: поверенный в делах в Японии, Е. К. Бютцов, консул А. Е. Опаровский и командир корвета «Витязь» П. Н. Назимов. [6]

Такое редкое явление, что Микадо не представляет из себя теперь таинственную, невидимую и недоступную личность, не только для своего народа, по даже и для европейцев, нас весьма интересовало и мысль, что мы одни из первых европейцев будем иметь случай видеть Микадо, льстила нашему самолюбию. В нашем воображении, долженствующая быть аудиенция представлялась чем то величественным и сверхъестественным, и каждый, носясь в мире фантазий и предположений, каких только не напредставлял себе картин и обстановок! 10 июня корвет перешел на рейд Иеддо и стал впереди японской эскадры, состоявшей из 7 паровых судов и одного броненосца под контр-адмиральским флагом; но так как глубина этого громадного рейда очень незначительна, то пришлось бросить якорь в расстоянии более 3 1/2 миль от берега, на 4 1/2 саженях глубины. Отливы в заливе Иеддо бывают так велики, что оголяют весь низменный берег на расстоянии 50 сажен, и в это время нет никакой возможности на наших шлюпках подойдти к берегу ближе чем на милю.

11 числа в 2 часа пополудни, назначена была аудиенция, а местом предварительного сбора был храм, занимаемый нашим поверенным в делах в Японии. В 10 1/2 часов, приведя свои костюмы в полную исправность, мы отвалили от корвета на шлюпках, буксируемых паровым катером. Вода шла на убыль, так что, пройдя мили две, мы должны были отдать буксир и некоторое расстояние прошли под веслами, но вскоре нашему катеру и вельботу невозможно было продолжать путь; тогда мы пересели на проходящие фуне, (местные шлюпки) и, отталкиваясь кольями, медленно подвигались к берегу; не дойдя сажен 15-и эти плоскодонные фуне устопорились на мель; тогда мы по два человека пересаживались в маленький рыбацкий плоскодонный челнок. Без смеха нельзя было смотреть на представлявшуюся при этом картину: в парадной форме, в треуголках на голове и с баграми в руках, мы помогали перевозчику, грязному полуодетому японцу, выскочившему в жидкую [7] по колено тину и толкавшему сзади челнок. Таким способом мы добрались до белого мостика, перекинутого через узенькую канавку ведущую в небольшую гавань, где и была пристань. На мосту стоял японский чиновник присланный нас встретить; он махал японским флагом для показания места пристани. На челноке мы только подошли к мосту, под которым был вбит ряд свай, составляющий как бы гать, для удержания во время отлива воды в гавани. Пройдя под мостом пешком по узенькой каменной дорожке, мы пересели в другую маленькую шлюпчонку, на которой и добрались до пристани. Подождав, пока перевезли всех, мы уселись в маленькие двуколесные колясочки и длинной вереницей потащились по улицам столицы Японии. На нас было обращено общее внимание, а дружное шипенье и беспрестанные крики наших возниц, заставляли прохожих сворачивать с дороги, останавливаться и с любопытством рассматривать одетых в золото и серебро ездоков. Поднявшись на довольно крутую гору, мы въехали в ворота храма, занимаемого нашим поверенным в делах. На дворе стояли 4 парные коляски, две из них присланные из дворца, оказались крытыми, наподобие четырехместной кареты; у одной дверцы были с боку, а у другой сзади; один кучер был одет по-европейски, наподобие жокея, в ботфортах с желтоватыми отворотами, серых узких штанах, черном фраке с золотыми пуговицами и с серыми отворотами, обшитыми желтым галуном, в красном жилете с золотыми пуговицами и цилиндре с широким золотым галуном; другой же был в черном статском платье. 10 человек верховых конвойных, присланные из дворцовой конторы, были японские чиновники, одетые в черные и серые киримоны; они стояли на дворе и ждали когда поезд тронется. Сойдя с джиндикся, (местное название японских колясочек), мы имели удовольствие познакомиться с любезной и гостеприимной нашей соотечественницей, Еленой Васильевной Бютцовой; самого Евгения Карловича мы уже знали прежде. После обычных [8] приветствий, они нам сообщили программу приема у Микадо, полученную из японского министерства иностранных дел; из нее мы узнали, что, между прочим, будем осматривать парк, принадлежащий Микадо и, ко всеобщему удовольствию всех нас, что m-me Бютцова получила также приглашение осмотреть парк Микадо, и следовательно, примет участие в нашей поездке. Настало время отправляться; стали усаживаться в экипажи; адмирал с поверенным в делах и его женою сел в дворцовую карету, а офицеры разместились в остальных трех и поезд тронулся; 6 конвойных поскакали впереди кареты, а 4 сзади последней открытой линейки; конюхи бежали рядом, и несмотря на значительное расстояние и легкую рысь лошадей, они нисколько не отставали и на их лицах нельзя было заметить даже тени усталости. Редко жителям Иеддо приходилось видеть подобную процесию, и потому многие выходили из своих лавочек, становились по сторонам дороги и с большим любопытством провожали глазами поезд, как бы желая рассмотреть каждого из участвовавших. Поворачивая из улицы в улицу, наконец мы приблизились к владениям Микадо, которые окружены широкой канавой и довольно высокой каменной стеной, поросшей мхом. Переехав мост через большие деревянные ворота, обшитые полосным железом и висящие на громадных железных петлях, и вслед за ними сейчас же через другие подобные же ворота, мы въехали как бы в новый город. Каменные одноэтажные строения, как бы под одну крышу и в некоторых местах прорезанные вычурными воротами с навесами, тянулись вдоль улицы — это прежние дворцы владетельных князей, державших сторону Тайкуна, и по окончании междоусобной войны принужденные удалиться и, волей не волей, отступиться от своих полных комфорта и затей дворцов, которые и перешли в руки нового правительства; в одном из них теперь помещается министерство иностранных дел. Повернув в другую улицу, мы увидели другую канаву и другую каменную высокую стену; проехав мостик и [9] вторую пару ворот, мы стали подыматься как бы в гору по широкой шоссейной улице; по правой стороне тянулась стена, а по левой разбросаны однообразные одноэтажные каменные строения, похожие на упомянутые княжеские дворцы. Ни лавок, ни магазинов, ни вообще какой бы то ни было продажи или торговли, мы не видели в огороженных владениях Микадо. Подъезжая к третьей канаве и стене, наши конвойные остановившись, соскочили с лошадей, отдали их конюхам, а сами пешком уже пошли через третий мостик и третию пару ворот, у которых стояло по два человека ружейных часовых; мы же колясок своих не покидали. За 3-ми воротами увидели небольшое деревянное строение с галереей вокруг — это караульный дом в котором, немногочисленное количество солдат, одетых по-европейски, в белые куртки и брюки, и того же цвета кепи, занимали свои посты. Проехав четвертые ворота, мы остановились на большом дворе, где нас встретили два чиновника и два переводчика Сига и Марокко; они были одеты в придворные костюмы, один в черном другой в зеленом киримоне, коротких и широких с большими разрезами по бокам, того же цвета чикчирах, в европейских полусапожках, в белых поясах, из-под которых виднелась рукоятка маленькой сабли, и в черных креповых головных уборах, на манер колпака или рога изобилия, придерживаемого широкой белой повязкой, в виде полотенца, с бантом позади. С ними мы пошли по хорошо утрамбованной дорожке, которая нас подвела опять-таки к воротам; здесь нас встретил чиновник министерства иностранных дел; он был в лиловом киримоне с белыми виноградными листьями, и в таком же головном уборе, как и переводчики; конвойные остались при наших экипажах. Чиновник, после обычных поклонов, предложил нам следовать за ним, сказав что m-me Бютцова должна остаться и дальше ей идти нельзя. А. Е. Опаровский, который имел уже случай накануне представляться Микадо, остался с нею; другой чиновник сейчас же повел их в парк, где, после [10] нашего представления, все должны были соединиться, мы же пошли за встретившим нас чиновником по довольно широкой аллее, окаймленной заборами, с левой высоким из частокола обшитого досками, а с правой, в рост человека, бамбуковым частоколом, через который виднелись небольшие домики с палисадниками. Подходя к приемному покою, где мы должны были подождать, частокол становился более вычурным и часть его была сделана как бы из фашинника различных деревьев, резко отличающихся одно от другого. Приемный покой представлял довольно большую чистую комнату; по длине ее стоял большой стол, покрытый шелковою из разноцветных четыреугольников тканою скатертью, на столе стояли две табачницы, два лакированные ящичка с манильскими сигарами и две коробки спичек. Кругом стола были мягкие диванчики, без спинок, на 2 и на 3 места каждый. Пол был устлан японскими белыми цыновками; обои на стене белые, глянцевые, с набросанными в шахматном порядке, золотыми и черными бабочками, потолок оклеен также белыми обоями, но с золотыми стрекозами с красными хвостиками. При входе в комнату нас встретили министр иностранных дел и церемониймейстер; оба они были в белых шелковых, безукоризненно чистых киримонах, с нашитыми на груди и рукавах плетеными лиловыми тонкими шнурками в виде бантиков; рукава, кроме того, были немного стянуты лиловой же тесемочкой. Головной убор представлял совершенно своеобразную черного цвета шапочку, в роде маленького дамского sac de voyage, вдавленного спереди; она сделана из лакированной тисненой различными узорами бумаги в роде papier-mache, придерживается на голове черными шнурочками. Соезимо, (так звали министра иностранных дел), был среднего роста, лет сорока с небольшим; смуглое лицо его украшено черной редкой бородой и усами; глаза в высшей степени выразительные и вся физиономия очень симпатична; это один из 7 главных двигателей Японии. Поклонившись, мы сели; против министра, рядом с [11] адмиралом, сидел поверенный в делах а потом, по старшинству, офицеры; два чиновника министерства иностранных дел, встречавшие нас, тоже сидели вместе с нами.

Через некоторый промежуток времени тишина, царствовавшая в приемной, нарушилась шмыганьем придворной прислуги, одетой в черные киримоны, с сетками на головах; явились синие японские чашечки с желтым чаем; выпив чай, министр встал и сказал что время идти к Микадо. Он и церемониймейстер пошли вперед, а за ними последовали адмирал и офицеры; переводчики, оставив свои сабли в приемной, тоже шли сбоку. Выйдя из приемной, по каменной дорожке, прошли миниатюрный, с различными навесными мостиками и ручейками, садик и вышли опять на прежнюю дорогу. Повернув направо и сделав шагов двести, мы пришли на большой зеленый луг, или двор, с большими тенистыми деревьями и простым деревянным колодцем; пройдя луг, мы должны были спускаться ко входу во дворец по асфальтовой наклонной дорожке с довольно отлогими ступеньками; она привела нас прямо к корридорам. По мягким, различных цветов и узоров, европейским войлочным коврам, поворачивая, мы проходили, один за другим, корридоры, отделенные между собою или задвижными дверями или позолоченными ширмочками. Стены и потолки корридоров были оклеены обоями, преимущественно на белом фоне с различными бабочками и стрекозами. Наконец мы подошли к комнате в которой сидел Микадо.

Комната небольшая, как бы разделенная на две, деревянной, не до потолка забранной, перегородкой, но средине которой была вырезка в роде дверей с подвернутой в трубочку занавеской из циновки. Против этих дверей лежал малиновый бархатный коврик с золотой вышивкой; на нем стояло красного дерева кресло, по бокам которого было по одному лакированному табуретику; сзади кресла и табуретов красовались золотые разрисованные ширмы. На кресле сидел Микадо: молодой человек лет 22, без усов и бороды, с узенькими, довольно [12] неподвижными глазами; лицо его без всякого выражения, не особенно симпатично, и не имеет ничего, что могло бы привлечь внимание наблюдателя.

Микадо имел на голове маленькую черную шапочку, на верхушке которой был черный креп, сшитый в виде трубы, суживающейся книзу, имевший большое сходство с выходящим из трубы дымом, часто встречаемым на лубочных рисунках, паровых судов или домиков. Костюм Микадо состоял из длинного, широкого, лиловато-синеватого цвета шелкового киримона, из-под которого виднелись ярко-малиновые шаровары. С левой стороны его, стоял в трех шагах оруженосец в темно-синеватом киримоне и держал обеими руками золотую саблю, рукояткой наклоненной в сторону Микадо. Кругом комнаты шел корридор, с стеклянными рамами, возле которых стояло шесть человек придворных по три на стороне. Обои были белые с разбросанными цветочками; пол устлан европейским цветным ковром. Когда мы входили в комнату, то Микадо встал и стоял во все время нашего представления. Взойдя на маленькое возвышение, мы поместились по эту сторону, против вырезанного отверзтия в перегородке. Адмирал с поверенным в делах стоял впереди, по правую его сторону немного позади, капитан, а еще немного дальше, полукругом, офицеры по старшинству; переводчики и министр иностранных дел стояли по левую сторону нашего поверенного в делах. Г. Бютцов имея случай представляться Микадо за несколько дней назад, представил ему адмирала; причем Микадо сказал речь, а переводчик Марокко перевел ее так:

«Имею первое свидание с вами. Так как мне донесли прежде, что ваши военные суда оказали моим подданным покровительство и доставили им средство вернуться в свое отечество, то сегодняшнее свидание с вами тем более мне приятно и весьма благодарю за великодушие».

На это адмирал сказал: «Ваше Величество, я весьма счастлив доставленною мне честью представиться Вашему [13] Величеству и искренно признателен за благосклонные слова, с которыми Вашему Величеству угодно было отнестись к услуге, оказанной нескольким японцам, командирами русских военных судов моего отряда и, между прочими, капитаном 2 ранга Назимовым, которого я беру смелость представить Вашему Величеству. Я и офицеры русского Императорского флота всегда счастливы, когда нам представляется случай приходить на помощь японцам, и мы, конечно, никогда не будем пренебрегать возможностью выказывать им дружеские чувства, которыми одушевлены вообще все русские относительно японцев».

Марокко переводил эти слова на японский язык и хотя прежде он и был учителем русского языка в Нагасаки, но в день представления далеко этого не было заметно; или он забыл язык, или и без того плохо его знал, или в присутствии Микадо он сильно робел, только результат был тот, что он весь трясся, заикался и говорил чуть не шепотом. Когда он кончил переводить сказанные адмиралом слова, мы все поклонились. После чего пошли обратно, сопутствуемые министром и переводчиками, по старой дороге.

Мы должны были остановиться в приемной комнате, где уселись за стол в прежнем порядке и закурили сигары. Вскоре перед каждым стояла фаянсовая японская чашечка с желтым чаем и маленькая европейская десертная тарелка, на которой лежали: два кусочка желе в виде параллелепипеда, два кусочка той же формы тягучего вещества, обваленного в мелком сахаре, наподобие рахатлукума, и две розовые лепешки, сделанные из муки с сахаром; у каждой тарелки лежал десертный нож с черенком из слоновой кости и маленькая серебряная вилка обыкновенной европейской формы. Бокалы для шампанского стояли перед каждым из нас и очень искусно и ловко наполнялись шипучею влагою из бутылок, обернутых чистыми салфетками. Первый бокал был выпит за здоровье Микадо, потом за здоровье министров, после чего нам предложили осмотреть парк принадлежащий Микадо. Конечно, [14] все с большим удовольствием воспользовались разрешением Микадо осмотреть место его любимого препровождения времени.

Простившись с министром и дружески пожав ему руку, мы с офицерами министерства иностранных дел вскоре вошли в длинную тенистую аллею из вековых деревьев, стволы которых, искривленные в различные стороны, придавали ей особенную красоту; аллеи были узки, но хорошо утрамбованы; при входе в парк на левой стороне красовался большой сарай, где собирали и хранили шелковичных червей, разбирать и холить которых, составляет любимое занятие жены Микадо и потому этот сарай часто ею посещается и она проводит в нем по несколько часов.

Дальше, парк представляется то диким лесом, со всевозможными оттенками разнообразной зелени, то маленькими мызами, окруженными парниками и грядками с посаженной капустой, морковью и спаржей; на грядках, в виде пугала, на палке висит убитая ворона и потом, для той же цели, воткнута бамбуковая трость расщепленная с одного конца на многие ветки, которые при ветре качаются и производят шум. Хозяйством занимается сам Микадо. Против деревянного домика, в небольшой лощине, идут рисовые грядки с рассаженным, уже пустившим из себя ростки рисом; все эти грядки окружены маленькой канавкой, в которой постоянно держится вода, стекающая из соседних холмиков и пригорков, и тем самым доставляет необходимую влагу для рисовых полей. Далее большой зеленый луг, служащий местом ученья солдат. Возле него идет ровная, огороженная, круглая площадка, кругом которой расстилается хорошо утрамбованная широкая дорожка, это race course, а маленький павильон, стоящий посредине площадки, по словам переводчика Сиги, есть любимое место Микадо, откуда он смотрит на скачки. Поодаль от этой площадки есть другая, на которой выстроена европейская гимнастика; потом несколько мелких прудков, возле которых устроены маленькие [15] беседочки в японском вкусе; б одной из подобных беседочек, окруженных верандами, ручейками и мелкой резной работы деревянными щитиками, мы увидели придворных чиновников, угощающих чаем и сластями m-me Бютцову и А. Е. Опаровского. Присоединившись к ним, мы уселись кругом стола на веранде и торопились поделиться впечатлениями вынесенными из аудиенции. Оставив чашечки с чаем, предложенные нам сейчас же по приходе в павильон, и поблагодарив чиновников, мы все отправились доканчивать осмотр парка.

Отличная погода, веселая компания, а главное, сообщество любезной соотечественницы делали нашу прогулку веселой и приятной и мы не оставляли ни одного уголка парка без внимания, делали сравнение с петергофским и ораниенбаумским парками, находили много мест, очень схожих с местами этих парков; правда, здесь нет этих величественных и освежающих фонтанов, за то сама природа и растительность гораздо богаче. Здесь вы видите маленький пригорок, усаженный сплошною массою разнородных растений, дающий вам понятие о девственном лесе; далее какая-нибудь извилистая, узенькая тропинка, выводящая к большому, но мелкому пруду; дальше вы видите стоящего особняком 200-летнего великана, покрытого шапкой густой зелени, ствол которого как будто, искуственно украшен сплошными рядами зеленых венков, подымающихся почти до самой вершины, это — цепкий плющ присоседился и в продолжение многих лет хлопочет об украшении своей подпоры, в зависимость от которой он поставил свое существование. Далее вы поднимаетесь по каменной лестнице в небольшую открытую беседку; из нее, в ясную погоду, видна гора Фузи-яма, а обыкновенно должны довольствоваться прехорошеньким видом в лощину на живописно разбросанные там и сям маленькие домики, окруженные кустарниками и деревьями различных величин и цветов. С трех сторон эта беседка окружена сплошным кустарником, вершины которого, в рост человека, ровно подрезаны и представляют собою [16] большой ковер с различными оттенками; из беседки вы спускаетесь по узенькой тропинке, идущей по скату обрыва; на той же параллели маленький ручеек, вытекающий из гор, встречая препятствие у каменного выступа, разбивается об него и образует небольшой водопад, и дальше, в лощине, журча продолжает свое поступательное движение, омывая разбросанные в беспорядке разноцветные камешки; за тем впадает в маленький пруд, возле которого на зеленом лугу красуется жилище придворных дам. Хотя мы и прошли близко от этого дома, но никого не видели: они все попрятались и только, по свойственному всему женскому полу, любопытству, многие из них приставляли свои глаза к изорванной в некоторых местах занавеске и следили за проходящими. Пройдя дом, мы вошли в широкую густую аллею, которая привела нас к выходу.

Из гулянья в саду мы вынесли самое приятное впечатление. Много есть прехорошеньких видов и есть места, где может отдохнуть глаз даже и не художника. Парк этот существует более 200 лет, но прежде мало на него обращали внимания и только в последнее время подчищают и выводят его из дикого состояния; недостает только птиц, которые много бы оживили своим неугомонным щебетаньем, этих насупившихся молчаливых, вековых великанов. Хотя вороны и имеют свою резиденцию в этом парке, но их крикливое карканье наводит только хандру. M-me Бютцова была первая европейская дама, которая посетила владения Микадо за четвертыми воротами; даже жена канцлера Японии не была допущена так далеко.

Распростившись с чиновниками, мы уселись в экипажи и прежним порядком поехали осматривать летний дворец Микадо, возобновляемый для помещения Великого Князя Алексия Александровича. Для приведения этого здания в порядок ассигновано 30 000 долларов. Так как труд в Японии очень дешев, то можно быть уверенным, что помещение будет изящно, во всех отношениях. Въехав [17] в большие ворота, мы направились по вновь устроенной гранитной дороге до самого дворца, наружный вид которого конструкцией своей не бросается в глаза, передний же фасад напоминает деревенский барский дом с двумя выступающими крыльцами; разница только та, что вход во дворец не в этих выступах, а по середине. Кругом всего дома идет галерея; комнаты большие, светлые и высокие; большинство из них оклеено обоями; в некоторых комнатах с изображением бабочек, кузнечиков и стрекоз, а в других представлена охота, скачки и воины на лошадях; ездоки в японском костюме с луками и стрелами — работа чистая, акуратная и изящная; все деревянные вещи покрыты лаком. В одной комнате были сложены европейские вещи, предназначенные для меблировки комнат; между ними обратили на себя внимание великолепный буфет из какого-то красноватого дерева, большое трюмо в золотой рамке и большая бронзированная кровать. С задней веранды спустившись по каменным ступенькам, вы входите в хорошенький цветник, который состоит из нескольких разнообразных клумб и куртинок, тщательно обложенных дерном. Правильные, усыпанные белым песком, дорожки, перерезывают цветник по различным направлениям; из них более широкая выводит вас в сад, который, сравнительно с парком Микадо, гораздо меньше, но смотрит как-то веселее, свежее и чище; видно что за ним был уход и опытная рука садовника оставляла повсюду свой след. Много прудков, канавок, через которые перекинуты легкие мостики с решетчатым навесом, по которому цепкий и вьющийся плющ, а также дикий хмель пустили свои красивые ростки. Пройдя мостик, но извилистым дорожкам вы проходите мимо маленьких павильонов и останавливаете свое внимание на одном из лучших как по величине и отделке, так и по живописному местоположению, которое он занимает; вы видите перед собою чистенький домик с несколькими комнатами японского расположения, с выходящей внаружу крытой верандой, устланной хорошим европейским ковром, [18] на котором стоит большой стол, покрытый двумя разноцветными скатертями и обставленный кругом стульями венской мебели. Павильон помещается у длинного легкого мостика, переброшенного на островок, лежащий почти в середине большого озера; близость воды всплески играющих рыбок и хорошенькие ландшафтики по ту сторону озера, делали это место одним из лучших во всем саду. Здесь мы сели отдохнуть, а переводчик распорядился и у нас в руках очутилось по чашке кофе, правда, не совсем хорошо приготовленного, за то налитого из европейского серебряного кофейника. Мы немного устали, пробыв целый день на ногах, да к тому же затянутые в мундиры и потому торопились скорее допить налитый кофе, распроститься с любезными провожатыми и вернуться на корвет. Но как в жизни редко случается, чтобы одно удовольствие сменялось другим, так и нам пришлось убедиться в этой горькой истине собственным опытом. Усевшись на шлюпки, мы должны были выгребать против сильного ветра и громадной зыби; но это все бы ничего, если бы не проливной дождь, который постарался не оставить ни одной сухой нитки на всех нас. Предоставляю судить, как хороши мы были в парадной форме, пробыв почти два часа под проливным дождем, но все-таки мы были гораздо счастливее французов, которые должны были представляться Микадо на другой день, потому что французский посланник изъявил желание через министра иностранных дел, чтобы и их приняли так же как русского адмирала, то потом было неловко отказаться от осмотра парка и они должны были под проливным дождем гулять по парку и наслаждаться прелестями природы и искусства. Воображаю, какое приятное впечатление они вынесли из этой прогулки.

13 июня наш адмирал и Е. К. Бютцов с женою завтракали у министра иностранных дел Соесимо; завтрак был неофициальный, а семейный, и Соесимо хотел познакомить с своею женою русских, к которым он невольно симпатизирует. Жена Соесимо была в [19] национальном киримоне; у нее также зубы вычернены как и у всех замужних женщин в Японии; она очень любезная дама. После завтрака, который был на европейский лад, она повела m-me Бютцову показывать свои хоромы, садик и маленького сына, которого она сама кормит и который был причиною того, что она не могла принять приглашения нашего адмирала приехать 14 числа на корвет позавтракать, министр же подтвердил обещание непременно приехать. Несмотря на то, что корвет 13-го утром перешел в Иокогаму и надо было совершить путешествие по железной дороге, пока по единственно существующей в Японии. Но в недалеком будущем, как я слышал, предполагают связать рельсовым путем Иокогаму, Коби, Оосаку и Нагасаки, работы уже начаты и рассчитывают, что чрез месяц сообщение между Иокогамой и Коби будет открыто.

Итак, 14 июня мы ожидали приезда Соесима, семейства Бютцовых и всеми уважаемого архимандрита отца Николая. Коляска была нанята и дожидалась прихода поезда, чтобы довезти гостей до пристани, где катер с бархатными уборами был готов для переезда на корвет. Проливной дождь заставлял нас отчаяваться, что мы будем лишены удовольствия принять редких посетителей и что все наши труды — по устройству под полуютом места, которое бы могло скрыть дорогих гостей от ненастной погоды и в то же время представлять им более комфортабельное помещение — пропадут; да и не мудрено, что оно было бы досадно, потому что каждый из нас употреблял все свое уменье, чтобы устроить под полуютом павильон, украсить его флагами и освежить фонтаном, обставленным зеленью, каменьями, ракушками, цветами и фонарями. Но вот отвалил от пристани катер, под флагом поверенного в делах; в нем сидели все ожидаемые, даже Елена Васильевна была на столько любезна, что не обратила внимания на дурную погоду и доставила нам удовольствие после года и восьми месяцов снова видеть на корветской палубе соотечественницу. Соесимо приехал с двумя [20] переводчиками и десятилетним своим сыном, бравым живым мальчиком, с смуглым лицом и черными большими глазами, очень похожим на цыганенка, которого отец собирается одеть в русский национальный костюм. Караул, команда и офицеры, стоя во фронте, их встретили. Через некоторый промежуток времени пошли осматривать корвет, потом остановились под полуютом, где большой стол был уставлен всевозможными гастрономическими закусками. Фонтан и все убранство представляли хороший вид. Вскоре попросили спуститься в адмиральскую каюту где был накрыт большой стол на 16 человек. Надушенные букеты из амойских цветов, вставленные в серебрянные вазы с конфетами, украшали сервировку стола. Завтрак был заказан на берегу у французского повара и тот, действительно, как и все французы в этом отношении, не ударил лицом в грязь и исполнил возложенное на него поручение безукоризненно. Завтрак был очень оживлен и продолжался довольно долго; после жаркого бокалы наполнились шампанским; адмирал встал с бокалом в руке, обратился к министру иностранных дел Соесимо и сказал следующее:

«Ваше высокопревосходительство, благодаря вас за честь, которую Вы оказали моему судну вашим посещением, я позволяю себе выразить пред вами несколько мыслей, внушенных мне наблюдением над вашею страною. Недавно еще Япония считалась недоступною, непроницаемою, какою-то таинственною страною. Еще живы в нашем воображении картины прежней Японии, впечатленные в нас теми, не совсем точными, хотя во многих отношениях поэтическими сведениями, которыми питалась наша юность; то была по внешности страна золота, страна всех благ, которые только природа может отдать в распоряжение людей, но страна народа крайне не любезного, предпочитающего свое одиночество всем выгодам внешних сношений. Не прошло еще двух десятилетий, как мы считали все подобные сведения об Японии неоспоримо верными. Двадцать лет значительная сумма лет [21] для отдельного человека; но что значит она для народа? И вот, однако, в эти двадцать лет весь народ, целая империя, совершенно изменились. Правительство вошло в самые дружественные сношения с иностранными державами, народ спешит заимствовать от иностранцев все, что считает для себя полезным; почти нет отрасли европейских знаний, к которой уже не было бы приложено самого горячего труда, видимо начинающего венчаться и должным успехом.

«Для примера укажу на предмет, более всего заинтересовавший меня, на японский императорский флот. — Еще целы те джонки, которые одни имели привилегию бороздить моря Японии, по возможности удовлетворяя потребностям нации, созданной преимущественно для морского искусства. Хороши были они для своего времени, но что значат они в сравнении с судами, построенными по правилам новейшего искусства? И вот уже джонки любуются этими судами как своими собратьями и с готовностью уступают им свое место и службу, отодвигаясь сами на задний план — словом, Япония быстрым и верным шагом спешит занять место между образованными нациями мира, место, неоспоримо принадлежащее ей и безотлагательно имеющее быть занятым ею. Так младший брат, когда приспеют его лета, по праву входит в круг старших, чтобы иметь свою долю и свою часть в доме. Приветствуют Японию все старшие нации мира и готовятся принять ее в свою среду; с особенною искренностью и теплотою чувства приветствует се Россия, сама еще молодая нация.

«Велика заслуга тех сынов Японии, которые ясно поняли назначение своей страны и неуклонно ведут ее к избранной цели. В Вашем высокопревосходительстве я приветствую одно из таких лиц и с особенным чувством желаю вам вожделенного успеха ваших трудов, а для продления их на многие-многие годы всегда неизменного здоровья! Здоровье его высокопревосходительства, министра иностранных дел Японской империи, Соесима Танеоми!» [22]

Все чокнулись и выпили здоровье министра. Отец Николай, сидевший рядом с министром и владеющий великолепно японским языком, сейчас же перевел ему сказанную адмиралом речь. Соесимо рассыпался в благодарностях за сделанный ему и его сыну радушный прием и благодарил адмирала за сказанные им слова. Потом было предложено еще несколько тостов, в которых не были забыты ни хозяева, ни гости.

Кофе пошли пить наверх, piano-mecanique было вынесено тоже наверх и звуки нескольких ловких аккордов знакомой польки пробежали по жилкам и, несмотря на сырую палубу, нельзя было удержаться, чтобы не сделать нескольких туров с единственной дамой, находившейся в то время в нашем обществе. Хор вызванных певчих оживил в памяти несколько русских. задушевных мотивов, а казачок, под живой и веселый припев («Ах вы сени мои сени») показал русскую широкую, размашистую натуру. После кофе Соесимо хотел сделать визит офицерам, для чего спустились в кагат-компанию. Он осматривал каюты офицеров и просил дать ему фотографические карточки, обещая обменять на свои, когда придем в другой раз в Иеддо, или выслать в Нагасаки. Он торопился, боясь опоздать на последний поезд, идущий в Иеддо. Мы не могли его дольше задерживать, выпили его здоровье и пожелали всего хорошего. На это, через переводчика он сказал, что очень тронут той внимательностью, любезностью и гостеприимством, которые он получил на корвете и что сердце его от избытка чувств также взволновано, как иногда бывает взволновано море. Надо сказать, что корвет «Витязь» был первым европейским судном, которое решился посетить министр иностранных дел Японии и к общему удовольствию, как кажется, он вынес самые приятные впечатления. Отец Николай своими трудами и действиями снискал всеобщую любовь и расположение не только своих соотечественников, но даже и японцев, которые наперерыв стараются учиться у него сами, или отдавать [23] своих детей ему в ученики. Этот добросовестный труженик считает потерянным тот день, в который он дозволит себе дат несколько часов свободного времени, и потому не было возможности упросить его остаться у нас переночевать. Он отправился вместе с Соесимо. Когда катер отвалил, то был произведен салют по уставу. Елену Васильевну с мужем мы окончательно не пустили и уговорили возвратиться в Иеддо в карете, а не по железной дороге, чрез что мы имели удовольствие еще некоторое время быть с ними в обществе. Но чем приятнее проводишь время, тем оно летит скорее, и не успели мы спеть нескольких романсов, съесть мороженое и выпить по рюмке ликеру, как начало уже темнеть и мы с прискорбием должны были проститься с милыми гостями. Произведя салют флагу поверенного в делах, требуемым числом выстрелов, мы провожали глазами быстро уходящий катер.

15 июня утром корвет покинул Иокогаму, где стоянка оставила в нас самые приятные впечатления.

В. П.

Текст воспроизведен по изданию: Прием у микадо начальника отряда судов Тихого Океана. (Статья офицера с корвета «Витязь») // Морской сборник, № 10. 1872

Спасибо команде vostlit.info за огромную работу по переводу и редактированию этих исторических документов! Это колоссальный труд волонтёров, включая ручную редактуру распознанных файлов. Источник: vostlit.info